Василь Быков

ВЕЛИКАЯ АКАДЕМИЯ - ЖИЗНЬ ( часть 11 )

явственно превращается в иное, противоположное качество. Именно на стыке
этих взаимоисключающих понятий и таятся значительные возможности
литературы, нередко, к сожалению, игнорируемые нами, привыкшими к
предельной ясности, с которой соседствует упрощенчество.
Л.Л.: Почти все, что вы написали, принадлежит к одному жанру - короткой
повести: поначалу она напоминала своей структурой повесть лирическую, и
критики еще долго ее числили по этому “разряду”, даже тогда, когда
основное ее содержание определилось как нравственно-философское. Когда вы
приступаете к работе над новой вещью, “задана” ли ее жанровая структура с
самого начала или это складывается само собой? Совсем недавно один критик
написал, что вам уже “тесно” в том жанре, в котором вы работаете много
лет, что вы, он в этом убежден, должны перейти к более крупной форме -
роману. Совпадает ли это с вашими ощущениями и намерениями?
В.Б.: Мне трудно сказать, как будет дальше. Может быть, когда-нибудь я
и напишу роман. Но пока у меня нет подобного намерения.
Так получилось, что с самого начала я писал преимущественно повести.
Когда-то эти повести действительно были лирическими. Потом, очевидно, по
мере того, как их автор обретал литературный опыт, характер их изменился.
Принимаясь за новую вещь, я не определяю ее размер или структуру, хотя,
конечно, и предполагаю, какой примерно получится эта вещь, и знаю
наверняка, что это будет повесть. Но в процессе работы она становится или
короче, или длиннее, чем мне представлялось вначале. Иногда какие-то
звенья сюжета, какие-то эпизоды сокращаются, другие, наоборот, развиваются
подробнее. А в общем, я не ощущаю тесноты в этом обжитом мною жанре. Я
думаю, что это очень емкая форма прозы и в ней можно выразить очень
многое, а главное - без утомительных излишеств.
Л.Л.: Часто говорят и пишут, что ваши повести - во всяком случае,
последние - повторяют художественную структуру притчи, хотя оценивается
это свойство по-разному - и как достоинство, и как недостаток. Мне это
определение не кажется верным: притча предполагает отрешение от
конкретности - бытовой, психологической и прежде всего исторической. Но
этого никак не скажешь о ваших повестях. Повод же для такого рода
суждений, мне кажется, в том, что ваши повести отличаются крайней
заостренностью и трагизмом ситуаций, нравственным максимализмом,
бескомпромиссностью представлений о том, что хорошо и что дурно, которые и
определяют оценки человеческого поведения. Не потому ли с таким
постоянством вы оставляете героев один на один со своей совестью,
повинуясь которой они сами должны решить свою судьбу в обстоятельствах,
где за верность долгу платят жизнью?

Subscribe to blog feed.

Leave a Reply