Василь Быков

КАК БЫЛА НАПИСАНА ПОВЕСТЬ “СОТНИКОВ” ( часть 2 )

человеком, заставляла идти на смерть. В то же время находились люди,
которые пытались совместить несовместимое - сохранить жизнь и не погрешить
против человечности, что в определенных, трагических обстоятельствах
оказывалось невероятно трудным, если не совсем безнадежным.
Много лет в моей памяти жил один случай, нелепый своей
парадоксальностью, настойчиво будораживший мое сознание.
Это произошло в августе 44-го, в самый разгар Ясско-Кишиневской
операции, когда наши войска успешно прорвали оборону противника, окружили
кишиневскую группировку гитлеровцев, взяли большое количество пленных.
Как-то во время наступления за Прутом начальник артиллерии полка, в
котором я служил командиром взвода, послал меня за несколько километров в
тыл, чтобы встретить и завернуть на другую дорогу заплутавший где-то
транспорт с боеприпасами. Вдвоем с разведчиком мы прискакали на лошадях в
какое-то румынское село западнее станции Унгены. Здесь в большом,
обнесенном изгородью дворе располагался сборный пункт для военнопленных, и
в огромном загоне стояли, сидели и лежали на истоптанной траве сотни румын
и немцев. Проезжая мимо, я рассеянным взглядом скользил по их постным
лицам, на которых уже не было и тени воинственности, а было тупое
выражение отвоевавшихся, усталых, разморенных жарой людей. И вдруг
загорелое небритое лицо одного из тех, что безучастно сидели в канаве у
самой изгороди, показалось мне знакомым. Пленный тоже задержал на мне свой
отрешенный взгляд, и в следующее мгновение я узнал в нем когдатошнего
моего сослуживца, который с осени 43-го считался погибшим. Более того, за
стойкость, проявленную в тяжелом бою на Днепровском плацдарме, за умелое
командование окруженным батальоном, в котором он был начальником штаба,
этот человек “посмертно” был удостоен высокой награды. О нем рассказывали
новому пополнению, о его подвиге проводили беседы, на его опыте учились
воевать. А он вот сидел теперь передо мной в пропотевшем немецком кителе с
трехцветным шевроном на рукаве, на котором красноречиво поблескивали три
знакомые буквы “РОА”.
Я придержал лошадь, слез на обочину возле нескольких ржавых нитей
колючей проволоки и долго не мог сказать ни слова. Я смотрел на него, а он
также молча смотрел на меня, но в отличие от меня не удивлялся. Он уже
перестал удивляться, но, видно, поняв, что молчанием не обойтись, сказал
после тяжелого вздоха:
- Вот так оно получается!
- Как же это случилось?
В его печальных глазах не было ни злобы, ни отчаяния, была только тихая
покорность судьбе, на которую он не замедлил сослаться.
- Что делать! Такова судьба.
Потом мы поговорили немного. Он попросил закурить и кратко поведал

Subscribe to blog feed.

Leave a Reply